Автор: Глеб Морев
Максим Соколов (родился в 1959 году в Москве) — журналист. В 1989–1997 годах работал корреспондентом, а затем обозревателем в издательском доме «Коммерсантъ». В 1997–1998 годах входил в редакцию газеты «Русский телеграф». С 1998 по 2010 год и с 2011 года — обозреватель «Известий». С 2004 года сотрудничает как обозреватель с журналом «Эксперт», с 2007-го — с телеканалом «Россия-24». В 2010–2012 годах был обозревателем интернет-издания «Взгляд». Живет в Москве.
— В первую очередь уникальным был сам «Коммерсантъ». Остальные места, где я работал, либо уже имели собственный бренд и площадку, либо возникали тогда, когда к появлению новых изданий публика успела привыкнуть. «Коммерсантъ» же стал первым независимым изданием, которое не захватывало готовую «норку», чтобы затем придать ей новый смысл. Так происходило, например, с «Московскими новостями», газетой «Советский цирк» и другими. «Коммерсантъ» действовал открыто.
К тому же в редакции почти не было людей с опытом работы в советской прессе — другого профессионального опыта тогда, по сути, не существовало. Таких сотрудников было всего трое: сам Владимир Егорович Яковлев и, как мне кажется, два человека, для которых он сделал исключение из своего правила, — Андрей Васильев и Леонид Милославский из «Московских новостей». Яковлев стремился нанимать людей, не работавших в советской печати. Но для отдела преступности и происшествий, полагал он, без репортерской практики не обойтись.
Предложение от «Коммерсанта» я получил примерно в августе 1989 года, задолго до выхода газеты. Регулярно она стала печататься с января 1990-го. Еще одна отличительная черта Яковлева состояла в том, что к запуску издания готовились долго и основательно. Примерно с октября почти сформированная редакция уже писала тексты так, словно газета выходила в свет. Эта подготовка продолжалась около трех месяцев. Сначала материалы набирали на машинке, а в декабре стали делать верстку. Подготовили несколько номеров, но их в итоге выбросили.
Работали в условиях, максимально приближенных к настоящей редакционной жизни: случались долгие ночные дежурства, тексты отклоняли и просили переделать, за опоздание с материалом могли оштрафовать. Подобной трехмесячной подготовки я больше нигде не встречал. И, пожалуй, жалею, что другие редакции не переняли этот опыт: он приносил несомненную пользу.
— Хотя никто из нас раньше не работал в газете, у всех было свое — явное или неосознанное — представление о том, как нужно писать. Редакция подвергла нас довольно жесткой профессиональной перестройке: мы не знали даже базовых требований к объему, формату и построению текста. Я считаю журфак ненужным, а иногда и вредным учреждением, но короткие курсы, на которых объясняют, что такое вводка и как строится заметка, вполне могут быть полезны. Яковлев, в частности, занимался и этим.
Он настойчиво формировал новый стиль. До того существовала советская пресса, а затем появилась оппозиционная, освободительная, прогрессивная — какая угодно, но часто чрезмерно пафосная. Обычно читателю предлагали «идти в бой» и бороться с тьмой. Или же авторы будто напрямую общались с мировым духом и получали от него распоряжения. Подобных текстов было немало, в том числе в «Московских новостях», и они уже утомляли. Стиль Яковлева был совсем иным. Я бы описал его так: «Вот какие крупные огурцы продают у нас в кооперативах».
— Яковлев доверил мне новую должность довольно рано — уже в феврале 1990 года назначил обозревателем. До этого, кажется, я был корреспондентом, хотя точно не помню.
— Да, сначала я работал парламентским корреспондентом. А в феврале стал обозревателем. По этому поводу Яковлев произнес эмоциональную речь: он назвал назначение проявлением высокого доверия и подчеркнул, что его надо оправдать.
— После этого я стал чаще готовить передовые статьи для отдела политики.
— В те годы работы на выезде было не меньше. Люди много ездили по стране, да и сама жизнь тогда была насыщенной. В 1990–1991 годах происходящее еще представляло большой интерес. Полевая работа стала терять привлекательность, когда в 1990-е началось некоторое подобие нормализации. Это была не настоящая нормализация — просто исчезло ощущение новизны.
— Депутаты в основном оказались людьми сообразительными. Они быстро поняли, что «Коммерсантъ» дает куда больше возможностей для публичных выступлений и публикации речей, чем «Известия» или «Правда». Депутаты хотели быть на виду, ведь реклама — двигатель торговли. Поэтому они быстро оценили газету, и отношения с ними сложились очень хорошие.
— Выражение «белая кость» вошло в обиход позднее. Скорее, речь шла об УЖК — уникальном журналистском коллективе. Я не помню, чтобы Яковлев специально формировал у нас такое самосознание. По-моему, это скорее позднейшее представление. Люди вспоминают «Независимую газету», а особенно «Сегодня» и НТВ, откуда и пошло понятие УЖК, и задним числом переносят его на более ранний период, в том числе на «Коммерсантъ». Здесь не было ни кастовости, ни высокомерия. По крайней мере, это несопоставимо с тем, что позднее проявилось в «Сегодня» и на НТВ.
Зарабатывали в «Коммерсанте» больше, хотя я бы не назвал эти суммы чрезмерными. При этом я не очень интересовался доходами коллег из других изданий. В самой газете, конечно, существовало фаворитское отношение: руководители и люди, приближенные к Яковлеву, вероятно, получали существенно больше. Но и этим я особо не интересовался — не слишком участвовал в жизни коллектива.
Разумеется, возникали ссоры, интриги и споры из-за денег. Когда денег относительно много, они способны испортить людей, и, наверное, так и происходило. Я старался держаться в стороне, поэтому, возможно, упустил некоторые примечательные события.
Зато хорошо помню первый случай, который позднее стали называть корпоративом. Сегодня такие мероприятия устраивают повсюду: недавно одна деревенская женщина, зоотехник колхоза, сказала мне, что у них будет корпоратив. Тогда это было в новинку. Первый корпоратив «Коммерсанта» прошел в январе 1991 года в Доме архитектора — отмечали годовщину газеты.
— Это было не светское застолье с устрицами, а скорее патриотическое торжество. Подачу блюд пришлось долго ждать, хотя в итоге накормили хорошо. Пока ждали, гости согревались эфиопским джином: его было много, а закуски не оказалось, поэтому грызли железнодорожный сахар-рафинад. Я, признаюсь, выпил лишнего.
Помню два эпизода. Сначала в драку вступили «преступники» и мужья верстальщиц — кажется, последние решили, что сотрудники отдела преступности слишком вольно обращаются с их женами. Они сцепились на лестнице, ведущей в подвал, возле уборной. Я попытался пройти туда, потерял равновесие и кубарем скатился вниз — был пьян. «Преступники» восприняли мое падение как неожиданную поддержку и кричали: «Знай наших!» — будто я специально бросился на помощь коллегам.
Позже я уснул прямо на сцене, пока там произносили речи. Когда пришло время развозить гостей, распорядитель Дома архитектора, как мне потом рассказали, сказал: «Заберите обозревателя».
В остальном праздник прошел очень приятно. Выступая со сцены, я обратился к Владимиру Егоровичу Яковлеву со стихами: «Мы тебя любим сердечно, будь ты начальником вечно. Наши зажег ты сердца, мы в тебе видим отца».
— Почти со всеми коллегами у меня сложились хорошие отношения. Исключением был Васильев — ладить с ним не получилось, и добрых слов о нем я сказать не могу. Остальные, безусловно, заслуживают добрых воспоминаний. Яковлев вообще был для нас благодетелем. Еще был покойный Андрей Васильевич Фадин — очень добродушный человек, руководитель отдела политики.
— Его роль была значительной, хотя, скорее, неформальной и связанной с его человеческими качествами. В организационных вопросах Фадина особенно занимали акционирование и создание более или менее цивилизованной системы журналистского самоуправления. Яковлев же к этому почти не проявлял интереса. Фадин был социалистом и хотел внести в устройство газеты элементы социализма. Яковлев, напротив, был капиталистом — причем весьма жестким. Поэтому их отношения складывались непросто.
— Новые технологии в редакции уже появились. Закупили компьютеры модели 286 — по тем временам это было серьезное новшество. В редакции действовала внутренняя электронная почта, которую активно внедряли. Хотя все работали в тесном помещении и было проще зайти в соседнюю комнату, сообщения все равно отправляли по почте.
По-настоящему компьютеры распространились в Москве примерно к середине 1990-х, в 1993–1994 годах. А тогда это было исключительной новинкой. Более того, компьютерные комплектующие становились предметом спекуляции: один 286-й компьютер стоил примерно как автомобиль «Жигули».
— С этим тоже обстояло не слишком хорошо. Время от времени мне говорили, что пора определиться и так далее. Но после переезда «Коммерсанта» на улицу Врубеля меня отодвинули на периферию, фактически на пенсию. За мной оставили колонку «Что было на неделе» и возможность иногда писать для «Коммерсантъ Weekly». В ежедневную газету я уже ничего не готовил. Поэтому я стал искать, где еще можно было бы найти работу.